Вход|Регистрация

Miminote
Записи с меткой мрачнятина

Счёт

Четверг, 7 октября 2010, 09:52

via

2 комментария

***

Пятница, 1 октября 2010, 17:47

Однажды Игги Попа спросили, жалеет ли он о чем-нибудь в своей жизни.
И он сказал:
"Да. Был такой один день. Много лет назад я жил в Нью-Йорке и был совсем на мели. Долго не было денег, я жестко тогда торчал на героине и никак не мог соскочить... Никому на хрен были не нужны мои песни и всё такое... И вот у меня осталась последняя двадцатка баксов. Примерно столько тогда в Штатах стоил чек героина. И всё меня так достало: бедность, ломка, одиночество. Ужасно хотелось ширнуться...
А я пошел и вместо дозы накупил на все деньги кучу всякой здоровой еды, свеже-выжатых соков, витаминов...
О чем я жалею?
О том, что не купил тогда героин.
Почему?
Да потому что ничего нельзя изменить в один день."

(polina-polinka)

Игги Поп такой Игги Поп!

Написать комментарий

***

Вторник, 21 сентября 2010, 11:19

Он сидит, пожевывает сигару, забросив ноги на стол.
Ты думаешь
"Где он набрался этих киношных штампов?
Зачем на нем эта шляпа и кожаное пальто?
Ведь мы же не в Штатах..."
Он что-то сигналит амбалам кивком коротким.
Страх поднимается медленно от живота до щек.
Вываливаешь на стол строки,
просишь сдвинуть сроки,
обещаешь, что достанешь ещё.

Он в сотый раз соглашается, тебя выводят из камеры,
выталкивают наружу, в спину нацелив пушку.
Ты бежишь, напеваешь, размахиваешь руками,
обнимаешь каждую встреченную старушку,
не обращаешь внимания на головную боль и на
слезы и кровь, текущие по лицу,
будто всю жизнь провёл в прокуренной бойлерной
и впервые вышел на улицу.

(lllytnik)

Написать комментарий

Клаус и Роза

Суббота, 18 сентября 2010, 11:49

Ты никогда не теребишь меня по утрам, не разговариваешь, не задаешь докучных и нелепых вопросов о том, как спалось и что там приснилось во сне ещё. Утром мне особенно трудно поверить в реальность своего существования, мне ещё предстоит собрать себя, сгустить из мыслей и тел других людей, и так всегда, птому что я могу тебе сказать утром, кроме "спасибо" — за крепко заваренный чай и "нет, нет" — на предложение изжарить яичницу с помидорами или разогреть тост.

Утром меня способны удивлять такие неудивительные вещи, как собственные загорелые руки или отросшие волосы, я притворяюсь немного и как бы спрашиваю себя: а что ещё новенького тут появилось за ночь, а? Ага, вот шрам от аппендиктомии, хороший такой миленький шрамик, а вот это что? Ещё шрамик, нет, это целый шрам, более безобразный, отвратительная вышивка через край, а вот этот — пустяки, вскрывали фурункул. Двенадцать фурункулов под мышкой народ метко называет: "сучье вымя", ты не знаешь? Прикасаюсь к носу, веду пальцами вдоль по щеке до уха, прокручиваю колечко серьги. Ну что ж, по крайней мере, новых частей тела не появилось, с новыми какими-нибудь обозначениями — в речи и на письме.

Это фальшивая игривость, она противна мне, но без нее я не встану из-за стола, накрытого этой твоей зеленоватой скатертью, со смешным, неподходящим для скатерти названием "тефлоновая". Ты тщательно собираешь крошки оранжевой квадратной губкой, стряхиваешь в ладонь, смотришь на меня и быстро-быстро говоришь: "Не к болезни, не болезни, это глупые деревенские суеверия!..", а ведь я молчу.

Потом из комнат выходит человек, я не сразу узнаю его, хоть вижу каждое утро и каждый вечер. Я вежливо здороваюсь, наклоняя голову влево, про себя называя его Клаус, а вслух — не помню. Как-то называю. Или нет.

Клаус подходит к тебе, отбирает оранжевую квадратную губку, небрежно швыряет ее в сияющую раковину, обнимает тебя сзади и целует раскрытыми губами в шею. Его крепкие руки, поросшие негустыми светлыми волосками, хозяйски оглаживают твои небольшие треугольные груди, его колено в спортивных штанах проникает между твоих бедер, и когда он вытащит колено обратно, оно будет влажным.

Ты соберешься на работу, выйдешь — полностью чужая, в тесном костюме с удлиненной юбкой и обязательно с платком на шее, мне известно, что ты хочешь спрятать под этой цветной шелковой тряпочкой.

Встретив мой удивленный взгляд в самый первый раз ты говоришь жестами: ну да, ну да, а для чего же ещё нужно горло, арии распевать я не умею, извини, да и оратор из меня никудышный.

Но стоит ли мне жаловаться, ведь такая личная жизнь — это мой выбор, так что ты останавливай меня, останавливай, если я зарываюсь и многое на себя беру, когда мне принадлежит так мало.

Клаус возвращается вечером, о да, он тоже сначала уходит, поигрывая роскошным золотым брелоком в форме миниатюрной автомобильной покрышки, и я остаюсь в одиночестве, наблюдать за перемещением маленьких рыжеватых муравьев по белоснежному потолку.

Нет, я работаю, разумеется, работаю, и, разумеется, — с людьми, понемногу складываю себя из жара их двигающихся губ и вот особенно из этих упругих ударов языка за верхними резцами, "ррррррр", "ррррррр".

Клаус возвращается вечером, и всегда раньше тебя, он подходит ко мне сзади, отбирает серебристо поблескивающую оптическую мышь, рывком ставит на ноги, его крепкие руки, поросшие негустыми светлыми волосками, хозяйски оглаживают мою довольно большую грудь, его колено в наглаженных брюках костюма от Эрменеджильдо Зенья проникает между моих бедер, и когда он сделает следующий шаг по направлению к кровати (Клаус страшно традиционен) — на брюках завлажнеет пятно.

Вечером мы сидим за столом втроем, уже отужинали, какая-то, что ли, рыба, тарелки собраны и установлены в посудомоечной машине, ты разливаешь чай, придерживая мизинцем крышечку забавного чайничка в виде старинной швейной машинки.

Я смотрю на тебя, протягиваю руку и глажу твои тонкие пальцы, Клаус сыто посмеивается, придвигая к себе пепельницу, ему разрешается курить в любом месте дома.

Он частенько посмеивается таким образом, будто произносит: "хык", "хык", "хык", и обычно мне наплевать, но сегодня этот смех очень мне мешает, да что же это такое, говорю я молча, сколько же это будет продолжаться?!

Я взмахиваю руками, это называется — жестикуляция, помогает в иллюстрации несказанных никем слов.

Ты смотришь на меня удивленно, а Клаус вообще — как на ожившую бормашину, а я продолжаю, без всяких пауз, мне уже не остановиться.

Сколько же это будет продолжаться все мы делаем вид, что ничего не происходит я — любовница Клауса ты — любовница Клауса и мы все тут любовницы Клауса а Клаус притворяется будто не в курсе наших специальных игр для больших девочек махнем не глядя называется когда я меняю свой рот на твой пустоту твоей вагины на наполненность моей далее по кругу и наоборот тоже.

Клаусу приходит в голову немного похихикать ещё, это ему приходит в голову очень зря, я же говорю, что сегодня мне этот смех мешает, а вот если ему разорвать, к примеру, рот, затолкав туда оба моих кулака, то он перестанет смеяться, как ты думаешь?

Клаус смеяться перестает, слюна смешивается со струйками крови и некрасиво пузырится вокруг бывших губ, удивительно, как вовремя ты схватила его руки, как ловко завела за спинку стула и, кажется, немного вывихнула в плечевых суставах, насколько я помню, плечевые суставы в обычном состоянии не выглядят так... несовершенно.

Неплохо будет как-то зафиксировать поникшие стебли крепких рук Клауса, поросших негустыми светлыми волосками, или не надо? Да, пожалуй, ты права, какое-то время он предпочтет не шевелить ими вообще.

Я вытираю свои ладони о зеленоватую скатерть с неподходящим для скатерти названием, тефлоновая, мне неприятны мои руки в рыжей крови Клауса, неприятны его дикие крики, а как ты думаешь, он замолчит, если эту сырую визжащую темную дыру заткнуть чем-нибудь, ну помимо моих кулаков, разумеется?

Какая ты молодец, оранжевая квадратная губка, глубоко туда помещенная, наконец избавляет меня от прослушивания звериных воплей, кто-то испаноязычный сказал: дальнейшее — молчанье, ах, хорошо сказал.

Мы встречаемся с тобой глазами над содрогающейся беззвучно головой Клауса.

Да, мы тоже умеем понимать друг друга без слов.

(bezobraznaja-el)

Написать комментарий

На дне

Понедельник, 30 августа 2010, 21:31

В парках рядами ровными ржавые кроны и
ржавые фонари с паучьими городами внутри.
Близится время памяти, живые и теплокровные
перебирают хлам, листают календари.

Директора, консультанты, банкиры и дипломаты,
собираются на важные встречи, гладят рубашки,
в последний момент, подумав, кладут в дипломаты:
кто тряпичного зайца, кто ракушку, кто пряжку.

Фотомодели, телеведущие, светские дамы
собирают наряды, как мандалы − крупица к крупице.
Каждая надевает нечто, о чем не помнит годами:
каштан на шнурке, кольцо из пластмассы, перо неизвестной птицы.

Если спросить об этом, они краснеют и сердятся,
потом говорят: "Вы разве не знали? Это теперь модно".
Память слегка холодит сосуды и достигает сердца,
лица и голоса хранятся в шкатулке на дне комода.

(lllytnik)

Написать комментарий