Вход|Регистрация

Рассказик

Среда, 23 марта 2011, 11:40

Зачем я пишу этот немного грустную историю? Не знаю. Талантом рассказчика похвастаться мне не удастся, поскольку и таланта-то как такового не имеется, всяк сверчок знай свой шесток – я давно уже пережил тот факт, что создатель, наделив меня неуемной любовь к слову, силы отмерил малую толику – лишь на то, чтоб удавалось складывать предложения гладко и шелково, но без всякого на то умения смущать и возбуждать умы.

Может быть, меня просто привлекла предложенная издателем журнала сумма – не столь уж внушительная, но вполне соответствующая количеству заказанных знаков. Моя печатная машинка давно дышит на ладан, скрипит и хромает на буквы л и в, отчего я зачастую не могу использовать в некоторых статьях слова «любовь», а обещанных денег вполне хватит на покупку новой и современной техники.

Хотя, я лукавлю, может быть, вы не заметили этого в двух первых абзацах, но так и есть. Скорее всего, я просто хочу разобраться в себе и своих ощущениях, а еще – снестись, хотя бы посредством слов, со своими друзьями по несчастью, если таковые имеются. В тайне от себя же, я тщусь странной надеждой, что моя история окажется хотя бы немного полезной для тех, кто испытывает то, что я уже испытал.

Итак, с чего начать? С чего вообще начинаются истории, где их исток, где их изначальность? Любую нить можно отмотать до момента, когда ты издал свой первый крик, а то и гораздо раньше, до той минуты, когда твоя мать встретила отца смущенной улыбкой, и так далее, и так далее, конца и края тому нет. Вот тут я в замешательстве – что назвать точкой отсчета. День ли, когда я, окончательно измаявшись от бестолковой работы редактора в одной из скучных политических газет, наконец, краснея и запинаясь, объявил о своем уходе, или день, когда я встретил своего сотоварища по Альма Матер, неунывающего, стремительно лысеющего толстячка Адольфа, который впоследствии предложил мне должность преподавателя колледжа, где он являлся одной из важных шишек и любимцем попечительского совета, или же день, когда я, окрыленный легкими заигрываниями весенних лучей сел в поезд до городка Н, представляющегося мне тогда очаровательным сплетением улиц с доброжелательными краснолицыми домами, по-весеннему уже ожившими

Нет, начать нужно с того теплого толчка узнавания, который я ощутил, оказавшись у небольшого флигеля, места моего нынешнего обитания, которое столь любезно выделило руководство колледжа. И сейчас, когда я пишу, спустя год – в окно мое так же тянутся яркие лучи солнца, легко проникая сквозь вымытое стекло, и звуки, пробирающиеся, как кошка сквозь открытую форточку погружают меня в упоительное дежа вю.

Я был рад новой должности, да что там говорить, я был почти счастлив, ведь все складывалось как нельзя лучше – жалованье мне положили более, чем достойное, занятия шли до середины июня, а потом у меня был целый месяц для того, чтобы собраться с силами и написать новую программу для студентов филологического факультета. Мог ли я мечтать, уныло водя простым карандашом по зародышам газетных полос, что скоро моя жизнь переменится? Ответ – да, мог, я все время мечтал о чем- либо, иначе само мое существование на белом свете казалось бы нелепым фарсом, чьей-то неумной выдумкой. Тогда я был уверен, что умение мечтать отличает нас от животных гораздо больше, чем умение сострадать или улыбаться.

Флигель мой насчитывал три комнаты и столовую-кухню, а так же большую кладовую на дверях которой висел огромный ржавый замок. И, хотя жилье подготовили к приезду – протопили, сняли чехлы с мебели и вытерли пыль с каминной полки, дух запустения и одиночества был в нем отчетливо заметен и спустя неделю моего пребывания там.

В первые дни я просто наслаждался новизной бытия и рассматривал лежащие передо мной возможности и вероятности. В должность я собирался вступить с понедельника, после того, как торжественно отправят на пенсию засушенного, похожего на пожухлый пергаментный лист, старичка-профессора (не закончив год, он вознамерился уехать к разродившейся в третий раз дочери), а пока знакомился с преподавателями и городом, а так же старался, насколько это возможно холостяку, сделать свой новый дом обжитым и уютным.
В библиотеке я запросил десятка три книг, которые мне понадобятся для составления курса, и с удовольствием смотрел, как везет молодая упругая библиотекарша старую поскрипывающую тележку, как выписывает формуляр, как передает мне каждую книгу – бережно и нежно, будто птенца, предварительно смахнув с корешка несуществующую пыль. Я расставил книги на полках в гостиной, а перед камином бросил овечью кудрявую шкуру, купленную в местном магазине на деньги от аванса. Для кухни я подобрал очаровательные керамические миски, из которых так удобно есть чечевичный суп, взял пузатый чайник, самодовольно сверкающий круглым боком, несколько кастрюль, сковородки, чашки, ножи и вилки, а так же небольшой кофейный сервиз на шесть персон. Все это уже имелось во флигеле, но было старым и неоднократно пользованным, так что совсем не хотелось есть из той посуды, которую до меня употребляло как минимум два предшественника. Из кухонного наследства я оставил лишь большой фарфоровый поднос с веселящимися пастушками, который хорошо помещался на чайный столик у камина. Все остальное я сложил в большую картонную коробку и отдал женщине, которая приходила помогать мне с уборкой. Я так же договорился, чтоб за небольшую плату она готовила мне на неделю – варила суп, запекала мясо и тушила овощи. Завтракал же я горячим еще хлебом из булочной неподалеку и кофе с домашними сливками – все это можно было купить совсем рядом с домом, и я чувствовал себя королем своей маленькой вселенной. Такое же ощущение счастья и сытое довольство постигало меня вечером, когда я неспешно курил у камина, размышляя о предстоящей работе, от овчины все еще шел резкий, щекотный запах, потрескивали дрова и спустя час я засыпал, постепенно сходя по ступеням сна в какое-то иное, неведомое нам царство.
Так прошла весна, студентов я доучил за пергаментного старичка и, надо сказать, этот курс был мне очень и очень по нраву. Я с нетерпением ждал начала сентябрьских занятий, мне полагалось принять новую, свою группу и я предвкушал уже долгие литературные диспуты, а, может быть, и открытие клуба для особо въедливых и любопытных.
Что самое хорошее в мечтаниях? То, что ты исподволь подстраиваешь свою жизнь под ритм фантазий и иногда, самым невероятным образом, мечты претворяются в реальность, будто ты взял, да и выдернул скатерть со стола, уставленного посудой – ни одна тарелка не пострадала, а скатерть – вот она у тебя в руках, вожделенная и похрустывающая.
Что самое плохое в мечтаниях? Что на самом деле нет ни стола, ни тарелок, ни скатерти и рано или поздно ты понимаешь, что в руках у тебя находится эфемерное ничто, не эфир, сотканный из твоих фантазий, а легкий, дрожащий воздух.
Грех, кончено же, сетовать – так сказал бы любой разумный человек, оказавшийся на моем месте. Ведь ни в жалованье, ни в жилье, ни в статусе я не прогадал, получив эту работу, да и безмятежности в ней было не в пример прошлой. То несоответствие между моими ожиданиями и реальным положением дел, которое выявилось, когда я вышел на полную ставку с сентября, кому-то может показаться лишь ложкой дегтя в бочке меда, но для меня оно было хуже, чем гром среди ясного неба. Преподаватели (почти все, за исключением одной милой дамы, я расскажу о ней позже) оказались изрядными жлобами и снобами. Нет-нет, они были вежливы и тактичны, но холодны и скупы на слова, словно кусок замерзшего сливочного масла. Меня не оставляло ощущение, что как только я выхожу из учительской, они начинают шептаться за моей спиной, обсуждая мою отращенную для солидности бородку или консервативный галстук в тонкую серую полоску или манеру откашливаться в кулак перед тем, как сказать что-либо особо важное.
Но самой большой мукой оказались для меня студенты – без преувеличения сказать тупое стадо потребителей жевательной резинки, а то и чего похуже. Совершенно равнодушные к литературе и лекциям, зато испытывающие тошнотворное оживление при всякой возможности надсмеяться над моими промахами, прогулять занятие или просто приврать, даже без всякой на то необходимости.
Так и получилось, что проведя лето в подготовке к занятиям и изучении города, осень я встретил совсем безрадостно, чему способствовала и погода. Насколько нежной и ласковой была весна, встретившая меня в городе Н, настолько хмурой и неприветливой оказалась осень – я уже не мог баловать себя утренними прогулками, о вечерних же и речи быть не могло. Если с утра шел дождь, то к обеду поднимался ветер, злобный и заливистый, как лай оголтелой моськи. Если утром не было дождя – я мог поставить сумму моего недельного жалованья, что к вечеру пойдет дождь, и выиграл бы! Я купил макинтош, зонт и галоши – обычная униформа для здешних жителей и успевал продрогнуть до кости, пока резвой рысцой трусил к потемневшему от влаги зданию университета. Камин чадил. Готовка Ильзы (так звали женщину-экономку) была пресной и унылой, как ее вытянутое белым блином лицо. Чашка кофейная разбилась и тем самым разрушила целостность сервиза, свела на нет всю его ценность. Я был не то, чтобы в отчаянии – я казался себе обманутым самой судьбой, а еще жалел себя – упоенно и маетно, это было единой моей отдушиной, слабовольным потаканием, особым сортом душевного жеманства, за которое я себя сладко и масляно презирал.
Что же больше всего меня мучило? Наверное, постоянное ожидание чего-то прекрасного, я просто не верил, что мой мир может быть настолько однообразен и уныл, каждый вечер я засыпал в надежде, что утром произойдет хоть что-нибудь, что вырвет меня – пусть на минуту – из череды серых тусклых бусин дней, чьей-то равнодушной рукой нанизанных на вощеную нить жизни. Просыпаясь, я не сразу открывал глаза, а, затаившись в спасительной темноте еще пару почти счастливых минут ожидал знакомого теплого толчка в области сердца, предвестника чуда. Я думал, что оно появится, не может не появиться, случайным ли стуком в дверь – и на пороге мои коллеги, зашли в гости, просто так, познакомиться поближе, или вдруг окажется, что припоздавшая по уважительным причинам (болезнь матери, смерть троюродной тетки) студентка явится на занятия и своим появлением подвигнет всю группу к рьяному изучению моего предмета, или что, наконец, тот единственный человек, который действительно был рад мне в сумрачной, пропахшей сердечными каплями учительской, однажды улыбнется мне и предложит сходить как-нибудь в субботу в местный бар и кокетливо поправит блеснувшую в ухе сережку.
Глупо и наивно, но я всегда за тех, кто мечтает, пусть и мечты их кажутся немного детскими, стыдными, видите – я спокойно признаюсь, я не боюсь вашего осуждения или насмешек, я открыт и честен, потому что пришла очередь для самой важной и самой невероятной части моей истории.

Как-то проходя мимо кладовой, я в очередной раз полюбопытствовал, что же там находится и в очередной раз с неодобрением поглядел на большой амбарный замок, самодовольно висевший на хрупкой для его громоздкого тела ручке. В какой-то момент жаркое, жгучее любопытство ужалило меня в самую грудь, да так, что я готов был собственноручно сбить замок с двери и узнать, наконец, что на пыльных полках стоят две-три банки заплесневелого варенья – черничное и крыжовниковое семилетней давности, если верить надписям, сделанным корявой старушечьей рукой, и клубничное, на год моложе своих товарок. Толстая стопка газет, перевязанных рыжей бечевкой, колесо от велосипеда, расколовшиеся оленьи рога (видимо когда-то они украшали место над камином, где сейчас висит скромный морской пейзаж), какой-то столярный инструмент и сломанный венский стул – вот и весь скарб, сказочный Сезам, как того и ожидалось, был самой обычной каморой, даже без мышей. А потом мне пришлось, старательно пряча глаза объяснять Ильзе почему я сорвал замок, испортил нужную в хозяйстве вещь, а не попросил у нее ключ. Я придумал какую-то нелепую отговорку – мол, слышал за дверью странный шум – то ли шелест ветра, то ли шепот волн, то ли мышиный шорох и она, сделав вид, что удовлетворилась ответом, поковыляла на кухню стряпать чечевичный суп, отчаянно невкусный.
Проснулся я ночью от того, что мне показалось – по комнате гуляет сквозняк. Я встал, проверил окно, прошелся к входной двери – все было закрыто. Судя по всему, холодный воздух шел из кладовки, хотя нет, он не был холодным – он был будто свежий морской бриз, соленый и свободный.
На самом деле я различаю три сословия слов. В каждом из них, как в теплой шкатулке, выложенной войлоком, лежат они – перламутровые раковины языка, блестящие бусины букв, золотые зерна звуков, сокровища смыслов. Наверное, кто-то скажет, что зря я прибегаю к такому разделению, классификация всегда лишает свободы и загоняет в рамки, но гранки моих текстов вряд ли будут когда-либо трепетно вычитаны, а потому я позволяю себе отвлечься от непосредственного рассказа и поделиться с читателем своими соображениями. Тем более, что третье (или первое, не важно как считать, все равно оно для меня главное), имеет непосредственное отношение к моей истории.
Так вот, к первому ряду я отношу слова отвлеченные, холодные и упитанные разночтениями, как хорошая тельная корова свежей и сочной травой. Отношения, признание, желание, сотворение, возникновение, понимание и значение, и прочее, прочее, сотрясающее воздух, размытое и туманное, безвкусное, как овсянка на воде и выцветшее от постоянного бездумного использования. Я рассматриваю их лишь как ступеньку ко второму ярусу, где расположились уже иные смыслы, это их множественные тени гуляют внизу, смущая нас и заставляя употреблять вычурно, но, по сути – бездумно всю эту галиматью, существующую лишь чтоб запутать и увести подальше от сути. Таких слов чуть меньше и они весомей и в то же время свободней: любовь, ненависть, боль, радость, счастье, время и вечность, жизнь, исток, вера, сила и бессилие туда же – слышите их? Вот они уже звучат ближе, но есть немного ложного в их звучании. Они хотят, чтобы мы говорили бесконечно, раскатывая под языком, словно спасительную таблетку, так мы придаем им силу, своей верой, тем натяжением пространства, когда произносим даже мысленно – мне больно или мне радостно, я сильный или я бессилен, все равно, что мы говорим, мы даем пищу для призраков. И поднимаемся на ступеньку вверх. Как раз там воздух разрежен и чист, стоя на вершине, ты понимаешь, что все остальное вокруг тебя – оглушительная бездна, и что бы ты ни сказал – ты можешь это увидеть и взять в руки. Ты становишься создателем и вместе с тем ты становишься тем, что создал. Эти слова – честные и настоящие, изначальные и простые, маленькие солнца для любой из выбранных тобой вселенных. Море, огонь, хлеб, камень, я не буду перечислять все, вполне возможно, что для вас они свои. Но произнесите их вдумчиво, прочувствуйте их и станьте хотя бы на миг морем или камнем. И тогда не понадобятся мои объяснения, сплошь и рядом состоящие из слов более низкого уровня. Ведь и так ясно, что в море есть все – жизнь и смерть, сила и бессилия, вера и любовь и ненависть и вечность. Так ни к этому ли нужно стремиться? Жить только на том уровне, жить на вершине.
Спустя какое-то время стало ясно, что источник сквозняка кроется в кладовой, и, по неясной причине, я на какой-то момент затаил дыхание, перед тем, как открыть дверь. Если вы делаете так, мои дорогие читатели, если вы замираете на секунду, перед тем, как отворить дверь, тем самым сотворив новую реальность, и переступаете порог с трепетом и ожиданием, вы поймете меня. Ибо сколько дверей перед нами сокрытых в узких и изворотливых коридорах жизни, внемлющих нашим страхам и нашим надеждам и страстно жаждущих открытия – только протяни руку. Что будет за ней – очередное разочарование или, наоборот, искрящееся, истекающее счастьем бытие, мы не можем определить, да и нужно ли? Я пою славу безумцам, плутающим по лабиринтам жизни, от двери к двери, без остановок и оговорок, стремящимся ввысь по лестнице к морю.
И море там было. И море там было – чудо, и чудо там было – море, вы только не подумайте, что я окончательно спятил, хотя в тот момент я думал, что так и есть. Из тусклой темноты, спасаемой светом одинокой голой лампы выступил яркий, залитый светом день. Как дань моим мечтам, как ответ на незаданный, но постоянно живущий во мне вопрос, как… я даже не знаю, к какому сравнению прибегнуть, чтобы описать это. Я только могу сказать – в тот момент я окончательно поверил, что чудеса существуют.
Я сделал шаг и оказался там – за порогом, через черту реальности перескочив, нырнул в отрадный, сияющий мир и почувствовал его единственную возможную реальность. Теплый ветер трепал мне волосы, белый зернистый песок щекотал ступни, чайки кричали, кружась над бирюзовой рябью волн в поисках добычи. Горизонт был чист, небо – до нелепости высоко, а рыбацкая лодка – покинута давным-давно.
Я вздохнул и сказал – здравствуй - и море ответило во мне. Отозвалось. С тех пор я приходил туда каждую свободную минуту. Я открывал дверь сразу, резким рывком, и не позволял себе даже думать о том, что в другой раз найду в кладовой лишь старые полки с заплесневевшими банками. Мы говорили, мы молчали, мы делились друг другом, я знал вкус его одиночества, соленый и терпкий, я знал тайны, я знал его ярость и безмятежность, будто свою. И открывал себя в ответ, что было еще одним чудом – я осознал, как это прекрасно – пустить в себя море, пустить в себя чудо и стать им. Я не ходил далеко по берегу, я не стремился заплыть далеко, я всего лишь подходил к полосе прибоя и ласково гладил волны, я перебирал песок, вылавливая осколки перламутровых раковин, разноцветные стеклышки и черепки древних амфор.
По негласному договору, я не брал с собой ничего оттуда и ничего не приносил. Я ни словом, ни взглядом не выдал секрета, я наслаждался этой тайной, я изменился. Я наконец-то был по-настоящему нужен, и это придавало мне уверенности и сил. Я стал вести себя по-другому, так хотелось поделиться чудом с окружающими, не самим морем, а как бы новым видением – я научился дарить тепло. Я узнал о своих коллегах то, чему раньше не придавал бы внимания – их страхи и радости теперь были для меня будто бы на ладони, и я исподволь пытался помочь, протянуть руку и прикоснуться, и сказать – чудеса существуют.
Однажды, уже началась зима и оказалась она на удивление мягкой и тихой, как поцелуй сонного дитяти, та девушка из учительской, которая нравилась мне больше всех улыбнулась и пригласила сходить в субботу в ближайший бар, чтобы выпить кофе и, может быть, поскольку зима сдобрить его коньяком и я, конечно же, согласился. К тому моменту у нас с чудом установился свой порядок – встречались мы не каждый день, в определенный миг я просто чувствовал, что пора и приходил и нырял в теплый воздух. А когда приходила пора расстаться, ощущение счастья не покидало меня, казалось, с помощью чуда я научился быть счастливым сам по себе, в любой момент и по любому поводу. Казалось.
Ее звали Ольга и у нее были русские корни. И русые тяжелые волосы, и бледное легкое тело, немного неуклюжее. И неуверенная утренняя улыбка, будто бы вопрошающая – а правда ли все то, что происходит с нами по ночам? И холодная кожа, на груди в трогательных синих прожилках, мне было страшно иногда прикасаться к ней даже губами. И между нами все было хрупко ее хрупкостью. Я бы отдал на откуп Ольге свое одиночество, но я был не одинок, а она же, со всей своей нежностью и надеждой никла ко мне, отдаваясь беззаветно и ласково. Она была моей волной, но морем был я. Она не умела, не умела быть им, а мне так хотелось подарить ей это, распахнуть дверь в безбрежное счастье.
Когда мы лежали вместе, обнявшись, переплетенные мыслящие водоросли, будто на песчаном дне, я закрывал глаза и слышал стук ее сердца, и это было настолько остро, невыносимо остро, совершенно несбыточно, что я начинал задыхаться от чувств, и сбегал в безмятежный мир, мир на ступеньку выше. Там я сидел на берегу, напоенный звуками и запахами, поглощенный бархатной тьмой, взрезанной серебристыми бликами лунного света, утомленный и истерзанный, я постигал покой, я становился каждой песчинкой и каждым шорохом и каждой секундой, я переставал быть линейно и оказывался сразу всем, во всем, будто бы время было сферой, а я там – любой из точек. После я возвращался в постель к Ольге, ее бледная кожа холодно светилась в лунном луче, Ольга плыла в тягучей воде снов блестящей тусклой рыбкой, и я ложился осторожно рядом, стараясь ничем не потревожить ее плавания.
- Куда ты все время уходишь ночью, - как то спросила она, - мне надоело делать вид, будто я ничего не замечаю. Ты что-то скрываешь от меня? Что происходит?
Я не знал, как ответить, да и что бы я мог сказать ей? Что у меня в кладовке море? Что у меня есть чудо, которое ближе и ценнее, чем она? Что счастье от ее поцелуев слишком сильно, чтобы быть настоящим, и слово второго уровня всегда ведет меня к уровню первому, любовь превращается в море, а море становится всем. Я отшучивался и отговаривался, но внутри меня росла уверенность, что я не имею больше права держать чудо при себе, не поделившись с Ольгой. В конце концов, они должны будут встретиться и полюбить друг друга, так же как я люблю их обоих, и, не стану скрывать, я надеялся (так глупо и безрассудно), что их знакомство вернет мне покой и безмятежность, что оказавшись на берегу вдвоем, мы сольемся и станем единым словом, морем, счастьем.
Я никак не мог начать разговор – «только пожалуйста, не считай меня сумасшедшим», «я хочу открыть тебе одну тайну», «помнишь, ты спрашивала меня, куда я ухожу ночью» - я катал фразы на языке, чтобы они обрели гладкость морских камушков, но сколько ни повторяй в уме, они оставались корявыми. Я так долго носил это в себе – не по количеству дней, считаемых от принятия решения, а по силе напряжения, копившегося во мне, росшего посекундно, что однажды ни с того ни с сего залпом выпалил ей всю историю – мы сидели на кухне и лакомились первою летней земляникой и губы Ольги были яркими от сока, я клал земляничины на ладонь и смотрел, как она приближает лицо к ягоде, как косит лукаво на меня чайным своим глазом, как в раковине уха ее отливает перламутровой белизной жемчужина, а легкий ветерок шевелит прядь у самого уха – именно тогда я понял, что я море, уже здесь и сейчас, и существую нелинейно, а каждой точкой этого мира, в котором есть земляника и ее губы, и жемчужина.
Вот тут то я и подхожу к развязке, о которой вы могли догадаться раньше, нет, вы только не подумайте, что я сумасшедший со своими записками из дома скорби. Все не так. Просто теперь я понимаю, что чудеса существуют лишь для тех, кто в них верит. Так, для меня существовало море, для Ольги существовал я, а для кого-то – бог, распятый и всепрощающий, а для кого-то – сейф, полный шелестящих купюр.
Излишне рассказывать, что, когда мы открыли дверь, за ней оказалось то, что и раньше – пыльные полки, треснувшие рога, старое велосипедное колесо.
Ольга всхлипнула, потом вдруг обняла себя за плечи и зарыдала, по детски обиженно, навзрыд, а когда обнять ее попытался я – оттолкнула и убежала. Это была последняя наша встреча как любовников, на следующий день я слег с лихорадкой и неделю провел на грани бреда и призрачных сновидений, а когда вернулся – море больше не звало меня, Ольга срочно уехала на неопределенное время, сославшись на болезнь близкого родственника и заменял ее теперь один жизнерадостный дедуган, с густыми бровями и басом, тут же стал душою компании у наших постных преподавателей.
Мучался ли я? Первые дни после болезни я думал, что все это понарошку, что оба они вернутся ко мне и я, раскрыв объятия встречу их искренними слезами радости и объясню еще и еще, что не имел ввиду ничего плохого, что я не собираюсь выбирать между чудесами. Но проходили дни и с каждым из них страх проникал все глубже и глубже в меня. Я стоял перед дверью часами не в силах открыть, потому что пока дверь не отворилась во мне жила слабая надежда, что море все еще там, что оно там было. А потом я купил новый замок, огромный и жирный от масла, я поправил сбитые скобы и повесил его и понял, что никогда не смогу больше открыть эту дверь, что надежда на чудо всегда лучше безжалостного «нет». Я не искал Ольгу, потому что все было кончено, оглядываясь назад я понимал, каким же чудом она была и какой же дурак был я, что я закрыл ту дверь еще раньше, чем дверь с морем и повесил на нее огромный замок моих страхов и выбросил ключ в море, а моря нет теперь больше.

Как я выжил – не знаю, я знаю, как умирал каждый день – долго и безнадежно, а потом однажды открыл глаза и понял – боль хоть и не ушла, но осталась во мне чем-то вроде постоянного фона, который можно вытерпеть, можно и должно. Я начал учиться жить снова, знаете, после болезни чувствуешь себя легким и обновленным и одновременно слабым, так было и со мной. Я осваивал день – с утра и до вечера я заставлял себя подмечать мелочи, а впоследствии и радоваться им, и со временем мне удалось достигнуть неплохих результатов. Я купил велосипед, я научился делать фотографические снимки, особенно легко мне давалась неживая природа, я планировал поездку к морю, но потом передумал. Все лето я провел выживая, и уже к зиме раны затянулись, на них наросла новая кожа и я мог спокойно вспоминать об Ольге и о море и мысленно слать им свою любовь. Я надеюсь что они могут это почувствовать. Я надеюсь, что пора жестоких чудес все еще не миновала, и нужно только поверить.
Когда-нибудь я смогу это сделать. А пока. Пока чудеса мои просты и хрестоматийны – треск поленьев в камине, запах теплого хлеба и новая книга, открытая на второй странице.

(blacksnaky)

Комментариев нет